Холодный взгляд Бронзино

   Понтормо был учителем и почти приемным отцом блистательного живописца Аньоло Бронзино (1503—72), но когда решил удалиться от мира, то отказался встречаться с ним. Возможно, религиозный фанатик Понтормо улавливал в произведениях своего подопечного возмутительный подтекст.
В придворных кругах его творчество пользовалось популярностью, а его резкие застывшие портреты вызывали восхищение. Элеонора Толедская предстает на портрете в роскошном наряде, расшитом дорогим жемчугом, но с мрачным и недовольным лицом.
Аллегорическую композицию «Венера, Купидон, Каприз и Время» заказал Бронзино правитель Флоренции Козимо I Медичи, желая поднести картину в подарок французскому королю Франциску I. По описанию Вазари, это многоплановая аллегория чувственного наслаждения и разнообразных связанных с ним опасностей. Видели здесь и намек на такое извращение, как инцест. А в 1986 г. один врач предложил весьма убедительное толкование, утверждая, что речь в аллегории идет о сифилисе. Искаженное страданием лицо скорчившейся фигуры слева убедительно демонстрирует клинические симптомы болезни и пару побочных последствий лечения, применявшегося в XVI веке. В таком случае аллегория разоблачает связь порочной любви с Обманом, который несет пчелиные соты. Ребенок, олицетворение обманутых жертв, жаждет получить удовольствие. Сифилис — результат неразборчивости и распущенности. Время сдергивает с недуга синее покрывало, демонстрируя истину, скрытую от Венеры и Купидона.

Духовность Корреджо

   Живший и работавший в Парме Корреджо (Антонио да Аллегри, ок. 1489—1534) — ренессансный художник с мышлением маньериста, великий живописец, полностью верный реальности, но постоянно помнящий о духовном смысле света. Он был последователем Мантеньи, и присущие этому мастеру основательность и величавость сдерживали экспансивность Корреджо в разумных пределах, придавая очарование его работам.
Поворотной точкой становления Корреджо как художника стало его юношеское пребывание в Риме, где он впервые своими глазами увидел, как работают Микеланджело и Рафаэль.

   Вскоре Корреджо был признан ведущим мастером в Парме. «Венера с сатиром и Купидоном» полны чувственности, но вся эта плоть невинна, как до грехопадения и изгнания из Рая. Лунный свет по-разному отражается на каждом теле, имеющем слегка искаженные, но убедительные пропорции.
Такой же телесной красотой обладают и персонажи его религиозных произведений, например, в «Мистическом обручении Св. Екатерины». Легенда, повествующая о посетившем Екатерину видении Младенца Иисуса, обручившегося с ней кольцом, уже не считается реальным событием, но она не утратила глубокого сакрального смысла, подразумевающего обет целомудрия.

   Корреджо не столько художник-маньерист, сколько провозвестник маньеризма. Величайшим вкладом в маньеризм и барокко стали его изумительные фрески в куполах крупных пармских соборов.
К несчастью, они не поддаются воспроизведению на иллюстрациях. Только в самом Пармском соборе можно увидеть вверху залитое светом «Вознесение Богоматери» или «Видение Св. Иоанна Евангелиста» в церкви Сан Джованни Эванджелиста, мастерство перспективы и необычайное чувство реальности, достигшее кульминации в виртуозной технике маньеристов.

Изящество Пармиджанино

   Франческо Пармиджанино (1503—40)  в высшей степени элегантный художник, подчинивший реальность чистой грации. В самом его известном произведении «Мадонна с длинной шеей» Мария, подобная лебедю, восседает среди руин и пышных драпировок.
У нее вытянута не только шея, но и вся фигура целиком; вытянут и изящный Младенец, неустойчиво, но безмятежно раскинувшийся у нее на коленях, — в этом мире не действует вульгарная сила тяжести. Соблазнительно прекрасен длинноногий ангел в группе столь же прелестных созданий.

 Все устремляется вверх, как колонна на заднем плане, которая словно воспаряет к небесам, увлекая нас за собой.

Феррарец Досси

   Доссо Досси (ок. 1490—1542) из Феррары был придворным живописцем Лукреции Борджа, что породило вопрос, не она ли его вдохновила на создание волшебного пейзажа с изображением Цирцеи с возлюбленными. Эта очаровательная картина загадочна, и не в последнюю очередь из-за странного решения фигуры Цирцеи. Превращенные в животных мужчины трогательны и забавны; есть здесь и оттенок жестокости, которой печально прославилось семейство Борджа. И все же лицо у Цирцеи тоскливое; пожалуй, сильней всего в этом произведении звучат печаль и желание.

Венецианец Лотто

   Той же нотой печали пронизано творчество Лоренцо Лотто (ок. 1480—1556), в высшей степени оригинального мастера, сочетавшего в себе грусть с бесстрастным человеческим любопытством. Особенно замечательны его портреты, где оригинальный причудливый взгляд художника обретает несравненный масштаб, но даже религиозные сюжеты он пишет с загадочной непревзойденной изобретательностью. Св. Екатерина задумчиво нас разглядывает, склонив очаровательную головку, удобно сложив округлые руки. Пышные складки зеленой мантии надежно оберегают ее от скрытого под ними мученического колеса со спицами; крест на груди — такое же драгоценное украшение, как жемчужная корона, однако образ абсолютно убедителен. Сиенец Беккафуми

   Доменико Беккафуми (1485—1551) — последний великий сиенский художник эпохи Высокого Ренессанса, так же как Досси -последний великий феррарец. Это сложный мастер, с неожиданными переходами от тьмы к свету и фигурами непривычных пропорций. Яркие, контрастные цвета его работ напоминают произведения флорентийского маньериста Россо Фьорентино. «Низвержение взбунтовавшихся ангелов» — это клубок фигур, едва различимых в сумрачном свете, будто в какой-то жуткой галлюцинации, однако, не лишенных сиенского изящества.

Неудержимая фантазия Эль Греко

   Величайший маньерист — испанский художник Эль Греко (Доменико Теотокопулос, 1541—1614, прозванный «греком» за то, что родился на Крите). У его творчества разные корни: он побывал в Венеции, Риме, пока не обосновался в испанском городе Толедо. Христианские доктрины Испании кардинально изменили взгляд Эль Греко на живопись, и в его творчестве сплавились страсть и сдержанность, лихорадочная религиозность, неоплатонизм и мистицизм испанской Контрреформации.

   Вытянутые, вечно стремящиеся ввысь фигуры, интенсивные краски, страстная увлеченность сюжетом, мощь, буря эмоций -все это породило совершенно особый оригинальный стиль. Эль Греко добавил к живописному наследию Венеции, Флоренции и Сиены визнтийскую традицию (в ранние годы он обучался на Крите иконописи). Он пишет иконы, откуда следуют и непривычные искажения форм. Композиция картины «Мадонна с Младенцем, Св. Мартиной и Св. Агнесой» возносит нас ввысь с земного, животного уровня, представленного внизу задумчивым львом Св. Мартины и ягненком Св. Агнесы, который пристроился у нее на руке, как на ветке дерева, в немыслимой, неустойчивой позе. Мученическая пальма Мартины и необычайно тонкие пальцы Агнесы как бы указывают направление.

   Нас неудержимо влечет вверх, мимо трепещущих крылышек херувимов и пышных складок одежды Марии, составляющих центр композиции, в окружении обычных для Эль Греко «бумажных» облаков, выше, выше, по извилистым складкам плаща, к сердцу композиции — Младенцу и возвышающемуся над ним печальному овальному лику Мадонны. Мы все время в движении: Эль Греко наставляет зрителя на верный путь, расположив молящиеся фигуры по всем четырем сторонам композиции.

Неразрешенные вопросы

   Столь драматическое и настойчивое искусство порой кажется слишком назойливым: нам хочется самостоятельно разобраться во всем. Однако Эль Греко — великий манипулятор в лучшем смысле этого слова: он всегда стремится держать зрителя под физическим контролем. Даже не понимая, например, «Лаокоона», нельзя усомниться в значительности события, в тайный смысл которого мы, по своему незнанию, не можем проникнуть. Буквально сюжет явно связан с троянским жрецом и его сыновьями. Но откуда здесь обнаженные женщины, причем одна -с двумя головами? Даже если лишняя голова свидетельствует о незавершенности картины, она все равно кажется сверхъестественно уместной. После смерти Эль Греко «Лаокоон» был переписан: «вторая голова», которая смотрит в центр композиции, записана, изображенные анфас обнаженные фигуры были прикрыты одеждами. Позже картине вернули прежний вид, в каком мы ее видим сейчас.
Змеи странно тонкие, слабые; непонятно, почему мускулистые мужчины с таким трудом с ними борются. Становится ясно, что это не столько история, сколько аллегория зла и искушений, одолевающих беззащитное человечество. Даже камни неубедительны, столь же нематериальны, как высокое облачное небо.
   Лаокоон и его сыновья — словно христианские мученики, с покорным смирением принимающие божественную кару Их тела совершенно ирреального пепельно-сиреневого оттенка лишены силы, у них нет точек опоры, жесты вялы, бессознательны.

Лишь неукротимый огонь веры освещает поднятые к небу лица.
   В образе гибнущей Трои переде нами предстает Толедо, изображение которого составляло фон многих картин Греко.
Чем меньше понимаешь, тем больше завораживает эта картина. Для Эль Греко всегда самое главное — скрытый смысл, заключающийся у него не столько в предмете, сколько в манере письма, излучающего нереальный свет, который, несмотря на неразгаданные загадки, не кажется нам чуждым. Никому из великих маньеристов не удавалось поднять на такую высоту манеру письма.